Антихрист
Шрифт:
Настасья робко ступила к святому отцу и коснулась его плеча.
– Не надо ее тревожить, святой отец. Ее больше нет с нами.
– Выдохнула акушерка.
– Ваша жена мертва. Давайте мне лучше ребенка, его надо обмыть, ведь малыша не заботят наши проблемы. А потом я вызову скорую.
Павел Адельгейм медленно повернул голову в сторону голоса и широко от удивления раскрыл глаза, будто впервые увидел Настасью.
– Ребенка?
– Вымолвил он.
– Да, Павел Эдуардович. Мне надо его обмыть, а то в его глазки может попасть кровь, что на его лице.
Мужчина покорно выполнил просьбу акушерки и не задумываясь отдал ей малыша. После, он как будто и не слыша, о чем она ему
– Я понимаю, ты устала и хочешь отдохнуть. Ну а как же иначе!
– Павел Адельгейм усмехнулся.
– Я бы на твоем месте вообще не выдержал, а ты у меня большой молодец! Ну а пока отдыхай, отдыхай и ни о чем не беспокойся. У нас все будет хорошо, вот только ты поспишь немного, и мы сможем вдвоем любоваться на нашего ребенка. Поверь мне, он настоящее чудо.
Мужчина вытер лицо от слез и сел на кресло, что стояло в углу комнаты. Он не сводил взгляда с жены и, перебирая губами, что-то шептал себе под нос. Волосы его необычайным образом растрепались, словно после сна, и он стал похож на пугало из "Алисы в стране чудес".
"И что за вздор несет Настасья?
– Не мог понять Петр Адельгейм.
– Неужто она и правда решила надо мной поиздеваться? Ведь право, шутка эта очень жестока и абсолютно не к месту. Эх, Настасья, нельзя так с людьми обращаться, ведь только что помогала, а теперь такие глупости мне говоришь. А если она не шутит? Вдруг, моя Мария и правда умерла? Нет, это не может быть, это все чушь.
– Тут же отмахнулся от гнусных мыслей святой отец.
– Вот она же, лежит рядом на кровати и спит, просто спит, и рано или поздно, она проснется.
На лице Павла Адельгейма застыла улыбка, он чуть кивал головой и все ждал, когда его мертвая жена подаст признаки жизни, но эти минуты затишья нарушил протяжный крик Настасьи из кухни, где она омывала ребенка. Этот пробирающий до костей звук вернул в чувства святого отца, и он увидел, как в комнату ворвалась перепуганная Настасья.
– На нем метка дьявола!
– Прогремел ее голос в маленькой комнате.
– Число зверя на руке! Шрамы, шестерки. Думала родимое пятно... шрамы... увидела...шестьсот шестьдесят шесть.
– Речь старухи была несвязной, как у перепуганного ребенка, которого застали родители за курением.
Она задом попятилась к выходу, устремив свой взор в угол комнаты, где висела икона и быстро перекрещиваясь. Настасья семенила своими маленькими ножками то ли от того, что боялась упасть, то ли ноги просто отказывались ее слушать.
– Сын Погибели. Явился. Сын Зверя. Великий Лжепророк. Вечная антитеза Христа.
– Бубнила она.
– Кара Господня пришла.
Одно происшествие сменилось другим, и Павел Адельгейм, чей рассудок так и не пришел до конца в порядок, не сразу понял, от чего старуха так беспокойно выскочила из комнаты. Он следил за ее действиями, стараясь осознать, что происходит в этой комнате. В голове молнией проносились события последних часов и все постепенно становилось на свои места.
"Жены больше нет, она мертва, но ведь она родила здорового сына, который должен быть у Настасья. Так почему эта сумасшедшая старуха сейчас пятиться к выходу, вместо того, чтобы обмывать моего ребенка?"
Забыв о жене, святой отец в один прыжок очутился рядом с акушеркой и крепко схватил за плечи, перекрыв путь.
– Куда ты собралась, Настасья? И что с моим ребенком?
– Павел Эдуардович хотел увидеть ответ в глазах старухи, но они были пусты и единственное, что в них читалось-это полное отрешенность от этого мира, словно женщина прибывала в астрале.
– Где ребенок?!
– Уже закричал святой отец.
– Где он?
– Он не ваш ребенок.
– Вдруг, спокойно ответила акушерка.
–
– Что ты несешь? Ты в своем уме? Какой еще дьявол?!
– На нем отметина самого Сатаны.
– На ухо прошептала Настасья, будто опасаясь, что ее может кто-то услышать кроме Павла Адельгейма. - Три шестерки на плече.
– Тебе просто показалось, я уверен. Какие еще отметины дьявола у новорожденного младенца?
– Когда я обмыла ребенка, то увидела на его руке эти маленькие шрамы, очень маленькие, но я их заметила даже при своем не очень хорошем зрении. Они не спроста оказались на нем, вы и сами это прекрасно знаете, Павел Эдуардович. Приход его был неминуем, но кто мы мог подумать, что он появится в вашей семье?
Руки старухи тряслись, губы дрожали, а сама она походила на женщину, которая только что сбежала из дома для душевнобольных и теперь пытается проповедовать свои безумные мысли.
– Убейте его, святой отец. Избавьте мир от этого создания и вам зачтется. От младенца надо избавиться как можно быстрее, иначе, вы успеете к нему привязаться и уже никогда не сможете решиться на этот шаг.
– Старуха понижала голос с каждым сказанным словом и в конце мужчина почти не слышал, что она говорила.
– Убейте его прямо сейчас и не будет никаких проблем. Я верю, что сможете, вы сильный человек. Убейте ребенка, убейте антихриста.
Настасья резко одёрнула плечи и освободилась от захвата Павла Адельгейма.
– Будьте благоразумны, подумайте не только о себе, но и обо всем мире. Если сейчас он останется жив, то это обернется большим горем в будущем.
Старуха нащупала дверную ручку и поспешила уйти, оставив ошеломленного отца в полном одиночестве, где в одной комнате его ждал младенец с числом Зверя на руке, а в другой мертвая жена на окровавленной кровати. В этот момент даже самые малые частицы пыли, которые вечно парят в воздухе застыли в неподвижности, а создавшееся напряжение отдавалось треском в голове Павла Адельгейма. Из ума не выходили слова, вероятно, обезумевшей старухи, к которым нехотя прислушивался мужчина, хотя этого и не хотел.
Павел Адельгейм зашел на кухню, оглядываясь по сторонам в поисках своего ребенка. Искать его долго не пришлось, малыш лежал на пеленке, украшенной вышитой розой на большом обеденном столе, а рядом взгромоздился таз воды, послуживший первой ванной для младенца. Акушерка так и не доделала свое дело, оставив несчастного совсем голым мерзнуть в комнате.
Мальчик покорно лежал на том месте, где его и оставила Настасья, не смея шелохнуться. Понять, что он послужил причиной смерти своей матери ему предстояло еще совсем не скоро, и пока его ничего не беспокоило в этом мире, кроме чувства голода. Но сейчас, и оно ему было неведомо, отчего он, закрыв глаза, погрузился в сон.
Новоиспеченный отец сел рядом на стул, и губы его дрогнули в улыбке. Чувство боли, скорби и радости смешались во едино, а на сердце стало только хуже. Он не знал, что ему делать дальше. Не знал, как обо всем рассказать детям, как жить дальше без своей главной опоры, являющейся его эликсиром счастья даже в самые трудные мгновения и главное, как пережить то гнетущее состояние, от которого хотелось лезть в петлю.
"Ему ведь, наверняка холодно, - подумал Павел Адельгейм, - ведь совсем голенький, что даже кожа сморщилась. А быть может, так и должно быть у новорожденных? Я уже и не припомню, как выглядели мои остальные дети в момент рождения. Странная вещь - эта память! Ведь Божился, что запомню эти минуты навсегда, но ведь нет, почти ничего не помню. Да и какая сейчас разница! В любом случае мальчика надо укутать, вот только бы сообразить, как это делается".