Антиглянец
Шрифт:
– Вера, не уговаривай меня… Все закончилось. Я не могу этого терпеть больше. Этого бесконечного унижения.
Бумаги я брать не стала. Зачем? А хозяйством еще не успела обрасти. Сунула в сумку духи, косметику, которую не успела отнести домой. Мой нехитрый скарб за несколько месяцев. Негусто.
Вера проводила меня до лифтов, мы обнялись:
– Я тебе обещаю, что через несколько дней ты вернешься…
Лифт, в котором совершали путь наверх глянцевые звезды, вез меня вниз. Час назад Канторович проехал в нем, что обозначало конец отношений со мной. Теперь ехала я, что означало конец отношений с журналом. Какой символический смысл может быть у простого агрегата Otis. Я посмотрела на себя
На Садовом кольце здоровенный грязный джип не дал мне перестроиться, и вместо того, чтобы заехать в тоннель, я ползла в густой пробке на разворот над Маяковской. И хорошо. Чем дольше я еду домой, тем лучше. Вождение – эрзац медитации. Мозг управляется с рычагами и кнопками, а на самом деле сканирует весь мусор подсознания, проверяет наличие вирусов на жестком диске.
Я ехала спокойно. Как ни странно. Без истерик и экстренных торможений. И чувствовала себя немного пьяной от ощущения неожиданно свалившегося выходного дня. Наверное, так чувствуют себя аквалангисты. Много времени проплавав на глубине, в темной толще сложных отношений и интриг, я вдруг резко всплыла на поверхность. Аквалангистам стало хорошо. Теперь можно дышать. Правда, я отвыкла жить без обязательств, без истерического внимания к экрану телефона, который в любое время может высветить номер Волковой или Затуловской. Тысячи дел, записанные в ежедневник, оставшийся на столе в комнате без окон, обнулились в один момент.
Я могла ехать куда угодно и делать все, что хочу. Делать было совершенно нечего.
Доехала до светофора и повернула на Петровку.
Сегодня диск переполнен. Два события, наложившись, вытеснили друг друга. Я ничего не ощущала внутри. Скорбное бесчувствие. Работал чуткий механизм самосохранения.
Добравшись до Пушкинской, я вдруг решила свернуть на Тверскую. А пройдусь-ка я по магазинам! Вот.
А деньги? Как насчет того, что это была последняя зарплата, от которой и так ничего не осталось после Милана? Мой внутренний пессимист высунулся наружу и принялся подсчитывать деньги в кошельке. Но я быстро щелкнула его по носу. Последняя зарплата в этом журнале, но не последняя в жизни!
Припарковаться на Тверской в разгар дня можно, только если очень повезет, и я с досадой прочитывала вывески на другой стороне улицы: галерея «Актер» – мимо, места нет, Monsoon – аналогично… Место нашлось только на Лубянке. Ладно, пойду в ГУМ, посмотрю, что там за новая коллекция в бутике Paul Smith. Стоп! Мне туда нельзя. Я была там, когда он…
Я стояла на Никольской рядом с витриной Chlo'e. Белые, золотые и серебряные босоножки на огромных каблуках. Хлое – это женственно и статусно, говорила, помнится, ледяная Юрате. Пожалуй, мне не мешает подправить свой женский статус.
Обычно я опасалась таких дорогих магазинов – несмотря на то что я главный редактор Gloss, ха, то есть бывший главный редактор, – и ходила туда только на презентации. В толпе приглашенных всегда найдется кто-нибудь, одетый хуже тебя. А вот так просто завернуть в бутик, в котором кроме меня еще два посетителя и могучая кучка продавцов (с лету вычисляют сумму прописью, надетую на тебя) – на это у меня не хватало смелости.
Теперь мне все равно. К тому же, я только что из Милана. Я не только знала розничный ассортимент Montenapoleone, но и была в курсе того, чем эти продавцы будут торговать через год. Экс-главный редактор – это, по сути, модный эксперт.
Я двинулась вниз по Третьяковскому проезду. Gucci, Graff, Tiffany, Dolce&Gabbana… Кстати, по сравнению
с культовой (слово, затертое глянцем до состояния тусклой бессмысленности) Montenapoleone наша улица моды смотрелась провинциальным тупичком. Картонный макет роскоши в огромном пространстве грязноватого мартовского города. Было в этом что-то наивно-деревенское – так же смотрится свадебный «Роллс-Ройс» у подъезда пятиэтажки, к которому по лужам ковыляет на каблуках невеста в тюлевом платье. Я так счастлива, что ничего не вижу, – читается на ее лице. Здесь то же самое – мы так богаты, что открываем глаза, только припарковавшись у витрины Graff.Из гордых логотипов я неплохо была знакома только с одним – Prada. Вот так и становятся постоянными клиентами марки – купишь одну вещь, и уже не страшно. Кто попрет против Прады из последней коллекции? Знакомьтесь, прямо из Милана!
Я ее сразу увидела – на полке стояла сумка, такая же, как у меня. Они встретились. Две родные сестры – коричневая москвичка и черная итальянка. Заглянула в кармашек в поисках ценника. Привычка сравнивать цены досталась мне от бабушки. Она, как заправский маркетолог, проводила многочасовой мониторинг цен в окрестных магазинах, и, сэкономив 78 копеек на пачке творога, возвращалась домой довольная, но еле живая. Потом мерила давление и пила лекарство. Убеждать ее, что лекарство дороже творога, было бесполезно.
Я ощутила себя наследницей семейной стратегии, когда нашла бирку. Неплохо я сэкономила! Бабушка была бы счастлива. Жаль, что она не дожила до моего экономического триумфа.
– Вам подсказать? – подбежала ко мне продавщица, принимая из моих рук вещь.
– Нет, я все вижу и так. А распродажи у вас здесь бывают?
– А как же, конечно. Но на некоторые сумки скидки мы не делаем. Так что если вы хотите, лучше покупайте сейчас.
– Я уже купила, – сказала я, выставляя свою Праду в качестве щита.
– Ну… – она скептически осмотрела мою сумку. – А вы где ее покупали, если не секрет?
– В Милане.
– Вряд ли. Потому что этой коллекции там нет. Есть только в Лондоне и в Москве, боюсь, что вы ошибаетесь.
Это был намек. Или точный маркетинговый ход. Чтобы доказать подлинность своей Прады, я должна купить еще одну – именно здесь. Не дождетесь! Я вышла на улицу.
Напротив был бутик Graff, который часто фигурировал в Иркиных письмах. Интерьер внутри походил на музей-квартиру. Только здесь никто не жил, кроме бриллиантов и рубинов, запаянных в бронированное стекло.
Я наугад ткнула в витрину. Просто чтобы понять порядок цен. Я, может быть, тоже маркетолог. Или муж у меня маркетолог. Изучает цены на нефтяные фьючерсы. Торгует совестью на бирже.
– Все вместе, – около миллиона евро, – улыбнулась мне очаровательная продавщица.
– Боже мой, неужели это кто-то покупает? – выдохнула я. Сумма была больше любых моих ожиданий. Хорошо, что бабушка до этого не дожила. Плохо, что нет у меня мужа, бессовестного роскошного олигарха. А Канторович мог бы… Стоять! Не сметь даже думать!
– Покупают, конечно, и очень хорошо, – девушка сияла и излучала доброжелательность. – Вы что-то для себя выбираете? Я могу подсказать. Вообще у Graff – лучшие в мире бриллианты. Ну, имеются в виду, конечно, большие, от карата.
Не знаю, кем надо быть, чтобы грамотно поддержать такой диалог и не скатиться в обсуждение итогов приватизации.
– А что у вас самое дешевое? – спросила я, изображая отважную Одри Хепберн, которая спрашивала у продавца в бутике Tiffany: «А что у вас есть за десять долларов?» Продавец отвечал, что Tiffany славится своим великодушием, и предложил набиратель телефонного номера за $7. Самым великодушным предложением у Graff были сережки-бабочки за €7000. Похожие я носила в детстве.