Аннета
Шрифт:
Я уютно устроилась в одном из больших кресел, обитых мягким бархатом сладкого шоколадного цвета. На небольшом столике передо мной расположилась солидная стопка старинных фолиантов, а также альманах современной научной жизни империи. Но мысли мои блуждают далеко от достижений науки…
Перед моим взором Гарри… Я так давно не видела его… Я представляю себе, как мои руки гладят его лицо… Проводят по губам… И как он прикасается ко мне в ответ… Что-то горячее и жаркое завязывается крепким узлом в глубинах моего тела…
Я ёрзаю, сжимая ноги. Хочу сесть в кресле, подтянув к себе ноги и обхватив их руками, как любит сидеть Алёнка, но, увы,
Создатель, ежели ты и вправду есть, скажи, за что? За что я пострадала? Пострадала от обозлённых когда-то на маму и папу женщин. Меня же тогда даже не было! И я не виновата ни в чём и ни перед кем…
Злость на папу вдруг поднимается мутной чёрной волной в моей душе. Зачем он давал надежду на брак другим женщинам? Почему не подождал маму?
Я сама понимаю несправедливость, злость и нелогичность моих претензий, но ничего поделать с собой не могу.
Обида раскручивается злобной спиралью, порождая всё больше и больше тьмы в моей душе. Ежели папа виновен в моём несчастии, то как он посмел закрыть переходы в другие миры? Закрыть мне дорогу…
О Создатель, я осуждаю папу? Великого императора всея империи? Сие есть государственная измена, карающаяся годами суровой имперской тюрьмы, в лучшем случае…
Остатки разума говорят мне, что даже окажись я в сей момент в другом мире, я не смогла бы прогнать след от проклятия, поскольку не имею дара… Потому что во всех древних фолиантах в один голос говорится об одном: след подобного проклятия в крайне редких случаях гипотетически возможно прогнать лишь силой собственного дара…
И современные альманахи дружно вторят древним… Я вдруг понимаю в ужасе, что мне не удастся избавиться от проклятого следа, где бы я ни находилась и какие бы заклинания ни заучила…
Я всегда, всегда буду заперта в душной темнице безобразного тела.
Чёрное отчаяние захлёстывает меня. Я не могу больше сидеть на месте в уюте нашей библиотеки, я не хочу больше находиться в роскоши нашего императорского дворца. Я вскакиваю и, швырнув ценные старинные фолианты на пол, неуклюже переваливаясь на своих безобразных толстых ногах, выбегаю прочь.
Навстречу мне по широкому солнечному коридору, заставленному изящными вазами с живыми цветами, идёт, как плывёт, Алёнка. Она вся словно светится изнутри, подобная самому солнцу. На миг я замираю, привычно любуясь ею.
«Анечка! Анечка, ты должна узнать об этом первой! – весело говорит она. Откуда-то я знаю, что мне скажет сестра. – Я намерена сочетаться законным браком с Гарри…» – вонзает острый нож в моё сердце её высочество принцесса Алёна…
Глава 15
Аннета.
У меня хватает сил, улыбнувшись, поздравить Алёнку. И пожелать ей счастья. С Гарри. И хватает сил спокойно и с достоинством выйти из дворца и неторопливо пройтись по ухоженным дорожкам, и даже пару раз наклониться к пышным клумбам, вдохнуть аромат прекрасных роз, коими изобилует наш парк.
Розы прекрасны. Но моя сестра Алёнка ещё краше. У нас в семье красивы все. Если не считать меня. Я стыд семьи. Меня стыдятся, вдруг отравленной стрелой пронзает горькая мысль. И Алёнка. Она ведь даже не предложила мне стать подружкой невесты. Так же, как и Настя в своё время… Конечно, внешний вид такой подружки испортит любую свадьбу. Люди будут смеяться…
Почему-то именно эти мысли окончательно превращают мою душу в одну
сплошную тьму. Мне столь плохо и горько, что я больше не вижу прекрасных роз и не чувствую их запах. И я…Я решаюсь на преступление. Ведь ослушаться императора это и есть преступление.
Мой папа лично запретил мне покидать пределы дворцового сада без охраны. И я поклялась ему в этом. Даже не как дочь, а как подданная. Поскольку в случае, если врагам нашей империи удастся похитить кого-либо из членов императорской семьи, то последствия могут быть непредсказуемы, вплоть до военных действий.
А война это всегда жертвы. «Ты ведь не допустишь, чтобы из-за твоего легкомыслия кто-то потерял жизнь?» – спросил меня тогда отец. Я прекрасно понимаю это и сама. И я всегда покидала дворец только через открытые лично для меня порталы, всегда. В случае же, если я передвигалась не порталами, меня всегда сопровождала солидная охрана, лучшая охрана во всей империи.
Если меня похитят… Наверное, враги нашей империи будут показывать меня по всему миру. И глашатаи будут объявлять во всеуслышание: «Смотрите все! Смотрите, какая уродливая у императора дочь! Смотрите все!» А я буду сидеть в клетке, и на меня будут смотреть как на невиданного зверька.
Конечно, папа не допустит такого позора. Он выкупит меня или пошлёт войска. И тогда немало наших подданных потеряют из-за меня жизнь. И меня будут проклинать в народе. Пусть. Мне всё равно.
Тьма полностью охватила всё моё существо. В эти минуты я ненавидела всех, даже маму с прабабулей.
Зачем? Зачем мама попала в этот мир? Жила бы в своём, и ничего этого не было бы. У меня был бы какой-то другой, обычный папа, и я бы родилась нормальной.
Злые чёрные несправедливые мысли хлестали меня как кнутом. Хлестали тогда, когда я, скрывшись из вида, углубилась в наш огромный дворцовый парк, словно для прогулки. И когда я побежала по парку, плавно переходящему в лес, со всех ног. Хлестали и тогда, когда я добежала до нашей высокой ограды и полезла через неё, ломая ногти и стирая в кровь руки и колени о шершавую стену.
Мною двигало какое-то отчаянное исступление, я была не я, а комок горечи, злости и ненависти ко всему на свете. И прежде всего к себе самой. К своему безобразному жалкому телу, которое не может даже преодолеть преграду. Да наш Эдька ещё во времена моего счастливого детства сколько раз перелезал через сию ограду, туда и обратно, развлекая нас с Алёнкой.
Я сосредоточилась, вспоминая движения брата. Как он подтягивался на руках, как цеплялся ногами за едва заметные выступы… Я вдруг поняла, что именно в этом месте Эдька и любил изображать обезьянку, как называла его Алёнка. Вот и выбоинка, на которую он опирался перед последним рывком. А вот другая, за которую даже можно ухватиться руками…
Вершина ограды остра, и мои ладони в крови. Мне очень больно, но эта боль не заглушает другую, ту, что терзает моё сердце и душу. Я вдруг вспоминаю как кто-то, кажется, Любомир, говорил, что ежели через сию ограду попробовал бы перелезть любой, в ком не течёт императорская кровь, он упал бы замертво в тот же миг.
На мгновение мне становится страшно. А вдруг я… не дочь своего папы? И сейчас моя безобразная туша позорно свалится бесформенным комком? И всё закончится само собой? Где-то на краю сознания я понимаю, что я чудовище, раз могла так подумать. Но мне даже не стыдно. Мне всё равно. Я перешла какую-то ужасную грань, за которой есть только мрак, ненависть и злоба.