Чтение онлайн

Награждены были и многие другие, но в лагере ликования не наблюдалось. Офицеры вспоминали тяжелый бой за Сурхаеву башню, сопоставляли соотношение сил и результаты и с тревогой думали о том, что это было всего лишь началом. Что-то их ждет на Ахульго? Осмелевшие после пережитых смертельных опасностей, офицеры не скрывали своих мыслей:

– Полководцы выискались! Армию за кучу камней положат, только бы выслужиться.

– Что Граббе, что Пулло – немцам русских не жаль. Чего уж о горцах говорить.

– Да и царь у нас их кровей.

– Сам бы сходил на башню, узнал бы, почем фунт лиха.

Солдаты, потерявшие многих товарищей, мрачно роптали, покуривая трубки и стараясь не смотреть в сторону крепости Шамиля. Даже усиленный по случаю

взятия башни рацион и двойная винная порция не могли победить общего уныния.

– Легче снять полумесяц с неба, чем с мечети на Ахульго, – предрекали бывалые вояки.

– Худой мир лучше доброй драки.

– Что и говорить. От таких побед одна погибель.

– Генералы солдат не считают.

Те же, кому все было нипочем, топили свои тревоги в вине и пускались плясать под веселую музыку. При этом они распевали крамольные песенки, сочиненные еще декабристами Рылеевым и Бестужевым и принесенные в войска разжалованными офицерами: Царь наш – немец русский – Носит мундир узкий. Ай да царь, ай да царь, Православный государь!

Только за парады Раздает награды. Ай да царь, ай да царь, Православный государь!

Батарея, при которой состоял Ефимка, расположилась теперь напротив Нового Ахульго. Но он уже не чистил дула, не подносил ядра, не подавал фитили… Фельдфебель решил, что мальчонка с перепугу захворал, и старался его не тревожить. Ефимка лежал в палатке, почти не ел и все просился сходить за водой. Его не пускали, но он уходил сам. Спустившись к реке, он прятался среди камней и подолгу ждал, не спустится ли за водой та девочка. Однажды она появилась, и у Ефимки снова перехватило дыхание. Не столько из-за ее красоты, сколько от радости, что она жива. Ефимка боялся ее спугнуть, хотя его жгло желание узнать, кто она и как ее зовут? А еще больше ему хотелось крикнуть, чтобы она бежала из обреченного Ахульго.

Когда ему не удавалось ускользнуть с батареи, он влезал на дерево и, спрятавшись среди ветвей, разглядывал Новое Ахульго в подзорную трубу, которую стащил у Граббе.

Жизнь на Ахульго продолжалась. Но теперь это была не жизнь аула, хотя бы и скрытого в горе, а безрадостное существование осажденной крепости. Уже не слышны были голоса играющей детворы, не пели песни девушки, не объезжали парни молодых коней. Даже мулла в медресе должен был говорить очень громко, почти кричать, чтобы его слышали ученики, когда кругом ревели пушки и по Ахульго катился гул, будто гора стонала от ран.

Шамиль видел, как сапы длинными змеями ползут к Ахульго, а следом тянутся батареи, готовясь в упор расстреливать передовые укрепления.

Почти каждую ночь делались ответные вылазки. Удавалось опрокинуть то одно, то другое сооружение, разрушать строящиеся батареи, бросаться в шашки на передовые цепи. Но сил у Граббе было много, и все быстро восстанавливалось. Вдруг стало известно, что передовые посты закрепляются на одном из двух гребней, которые находились на скате между Сурхаевой башней и Новым Ахульго. Это было очень опасно, потому что гребни прикрывали солдат от выстрелов с Ахульго и могли служить позицией для лобовой атаки на горцев. Шамиль двинул на них мюридов, которым удалось очистили гребень. Но удерживать его не было возможности, а на следующий день тот же гребень заняла уже целая рота апшеронцев. Горцам оставалось только яростно обстреливать гребень, не давая апшеронцам высунуться из-за укрытия.

Вскоре разведчики сообщили Шамилю, что к Ахульго подходит большой отряд. Это были присланные Головиным три батальона графа Паскевича-Эриван-ского Ширванского полка с четырьмя орудиями под командою полковника барона Врангеля. С батальонами прибыли военные и продовольственные запасы, оставшиеся после Самурской экспедиции против Ага-бека. Это было серьезное усиление. Дело было не только в численности прибывшего отряда, но и в том, что начальником его был опытнейший Александр Евстафьевич Врангель. Он состоял

в должности командира Ширванского пехотного полка, а до того участвовал во многих сражениях в Европе и был адъютантом предшественника Головина – генерала от инфантерии барона Розена. В Гимринском сражении, когда погиб имам Гази-Магомед, Врангель шел во главе штурмовавшей аул колонны.

От ширванцев, или «графцев», как их называли в армии, так и веяло приближенностью к командованию Кавказским корпусом. Несмотря на недавние сражения с Ага-беком и долгий переход, они смотрелись молодцами и были одеты как с иголочки, чем сильно выделались из общей массы уставших и пообносившихся войск.

Увеличившуюся мощь Граббе Шамиль почувствовал на следующий же день, когда заняты были уже оба гребня под Сурхаевой башней, и там накапливались силы. Дальше, к Ахульго, шел крутой спуск до самого перекопа. Апшеронцы не рисковали спускаться под плотным огнем из передовых укреплений Шамиля. Это могло быть сделано только с помощью лестниц, а кроме того, означало бы открытый штурм, к которому Граббе не был готов. Зато крытые ходы сообщения уже подобрались к гребням, связались на перешейке в тугой узел, и уже оттуда к Ахульго, к перекопу, потянулась большая сапа, укрытая крепкими щитами. Перед ней перекатывали огромную, набитую ветвями корзину, за которой укрывались саперы. Этот мантелет двигался медленно, но неотвратимо. Защитников Ахульго это очень беспокоило, и они ломали голову, как бы избавиться от новой напасти. Пробовали поджечь мантелет, забросав его кувшинами с горящей нефтью, но саперам каждый раз удавалось потушить огонь. Для этого у них были припасены вода и мокрые бычьи шкуры, такие же, какими защитники Ахульго накрывали залетавшие к ним гранаты.

В душных подземельях Ахульго было неспокойно. Напряженные лица старших, испуганные лица детей и полные гнева глаза юношей накаляли и без того горячую атмосферу, не давая ей остыть даже ночью, когда остывала гора и в жилищах становилось холодно.

В комнатах жен Шамиля появились кинжалы, которые висели теперь рядом с ружьями.

– Зачем они вам? – негодовал Шамиль.

– Разве вы умеете ими драться?

– Нет, – отвечала Патимат, моловшая зерно ручной мельницей.

– Они сами умеют драться.

– Пусть будут, – поддерживала ее Джавгарат, качавшая ребенка в колыбели.

– Их кормить не надо.

– Достаточно один раз наточить! – кивал Джамалуддин.

– Да! – сказал Гази-Магомед, показывая свой маленький кинжал.

– Лучше бы вы убедили женщин спуститься с Ахульго, – сказал Шамиль.

– Пока еще можно уйти.

– Мы пробовали, – опустила глаза Джавгарат.

– Почему же они не уходят?

– Говорят, что уйдут, когда уйдут и твои жены, – ответила Патимат.

– А другие говорят, что им некуда идти, – добавила Джавгарат.

– Их везде примут, – не соглашался Шамиль.

– Особенно тех, чьи мужья погибли на Сурхаевой башне.

– Не хотят, – разводила руками Патимат.

– Но они должны думать о своих детях, – настаивал Шамиль.

– У Али-бека остался сын. У Малачи – четверо, и все здесь. Пусть уведут хотя бы младших!

– Скажи им сам, – отвернулась Патимат, вытирая слезы.

– Может, тебя они послушают.

Шамиль пробовал убедить женщин уйти, пока еще переправа под Ахульго была свободна. Но желающих опять не нашлось. Тогда Шамиль собрал ближайших помощников и приказал им отправить с Ахульго хотя бы те семьи, на руках у которых были раненые.

Эвакуация была трудной. Чтобы отвлечь от нее внимание, мюриды сделали вылазку и вступили в жаркую перестрелку с передовыми частями Граббе.

Уходившие женщины плакали, прощаясь с теми, кто оставался. И те, и другие понимали, что могут никогда больше не увидеться. Некоторые посылали с уходившими своих малолетних детей. Дети постарше уходить не хотели, прятались по пещерам, и найти их было невозможно. Они хотели остаться со своими друзьями и мстить за своих отцов. Тяжелораненых спускали на веревках.