Афорист
Шрифт:
В землетрясение почва течёт. Уходя из–под ног, она уносит с собой и всё, что есть на ней: растения, камни, другие предметы… Земля меняет шкуру.
Ретроспектива
— В случае чего уходите на кладбище!
— Завернуться в простыни или так? — рассмеялась Ва.
— В городе оставаться не советую, — серьезно настаивал Пиза.
— Хорошо, дядя, — легкомысленно согласилась Ва.
— Слышишь, сестра! — повысил голос Пиза, глядя на спокойную Таму. — Сейчас лето. Можно и на земле, и на лавочке переночевать. На кладбище можно продержаться какое–то
— Кладбище?! Но там страшно! — испугалась Тама.
— Ничего страшного. Живые всегда страшнее мёртвых. Кладбище — это сад. Кончится хлеб — фруктами можно питаться. Там же тысячи деревьев: абрикосы, груши, яблони…
— Да ты я, вижу, всерьёз! — испугалась Тама.
— А ты как думала! — вспылил Пиза.
Муст — Чину:
— Гроза, удар молнии — неотвратимая страшная сила, брат. Все мы, по сути дела, живём под этой угрозой. Однако живём, не прячась, хотя каждый из нас в любой момент может быть убит. Мы живём и даже забываем об этой опасности. Так будем же и мы непредсказуемы, как гроза!
Свеча имеет ореол, разумеется, когда горит.
И чтобы увидеть его, нужно отдалиться от пламени на некоторое, но не слишком большое, расстояние. Особенно хорошо это видно ночью, или туманным днём.
Муст — Вовс:
— Меня раздражают инородцы. Они вопиюще не такие, как мы. Я понимаю: это плохо, что я так нетерпим. Но что делать. Я у себя дома. Я хочу, чтоб у меня дома было всё так, как мне приятно.
— Ну, чем же они не такие, брат?
— Хотя бы тем, что вопят койотами. Для них подобные возгласы стали естественным отправлением восторга. Это потому, что они растеряли всё своё и теперь заимствуют что попало, что им кажется модным. Противно!
— Но, Муст, это же мелочь!
— А меня она ввергает в ярость. Что это они себе вообразили! Тут не Койотия им. Тут наша с тобой Аборигения.
— Ну, а как же иначе им кричать, если весь мир давно уже вопит койотом. Что ж, по–твоему, им кричать ослиными голосами?!
— Они достойны только презрения, поскольку растеряли все свои национальные признаки.
— Ты поражаешь меня, брат.
— У меня сердце поэта, Вовс! Оно болит у меня по всякому поводу. Скажу тебе, Вовс, раз и навсегда: для меня они одинаковы — и куцапы, и холопцы. И те, и другие занимают нашу территорию.
— Но ведь холопцы за нас. Они против куцапов.
— Нам они не нужны. Без помощников обойдёмся.
Из разговоров:
— Великое счастье испытать волю Божью.
— Ты хочешь забрать большую часть своих лет досрочно? Или оставишь их без призора?
— Мал, мёл, мел, мил, мол, мул, мыл, мял, мал.
Ретроспектива
Много лет назад Семивёрстов — Пиза:
— А ты всё такой же языкатый, Пиза!
— Значит, мы с тобой не стареем, Семивёрстов, коль не изменились.
— Может быть, — усомнился Чемпион.
— Слушай, я давно ищу с тобой встречи. Хочу сделать заманчивое предложение.
— Какое же?
— Предлагаю тебе жениться на моей сестрёнке. Баба она ничего. Особенно — характером. И, по–моему, в твоём вкусе.
— Но… я…
— Не думай! Она всё ещё девица — не терял тона Пиза, — но очень шустрая.
Поэтому я тороплюсь. Давай, спеши наперехват.— Шустрая! Как раз таких не…
— Перестань, — снова перебил Пиза, — в моём роду все женщины отличаются верностью до гроба.
— Но я её никогда не видал!
— Не ври! Сколько раз ко мне приходил, столько же раз и видел её.
— Когда же это было!
— Десять лет назад.
— Ого!
— Ну что «ого»! Неужели у тебя такая слабая память?
— Твоей сестры не помню. — Семивёрстов вдруг представил себе старую деву с чёрными усами.
— Естественно, ты мог не обращать внимания на неё. Ведь малышке тогда было шесть с небольшим лет.
— Вот именно, что с небольшим.
— Не в размерах суть. Ты же знаешь, — частил Пиза, — ну а что дальше скажешь?
— Как хоть зовут её?
— О, у неё оригинальное имя — Тама.
— У вас тут у всех, что ни имечко, то…
— Мы любим звучные имена, ты прав!
О, как чудесна была бы жизнь, если бы мы довольствовались одними реальными бедствиями, не преклоняя слуха к призракам и химерам нашего ума…
Не питайте помыслы неспокойные. Лука, 12, 29.
Необходимые друг другу люди обязательно встречаются. Другое дело, ко времени это случается или нет. Нередко встреча опаздывает. Но бывает и преждевременной.
Залив был полон парусов, словно майский луг цветами. Тама — не женщина, а жасмин.
Тама лежала на камне. И волна, перекатывающаяся через него, перекатывалась и через неё. Вода завихрялась у неё под мышками и в промежности. И эта нежная турбулентность — эти каскады и каскадики создавали зрелище поистине гармоническое. Всё было в нём: и картавый говорок апрельского ручья, и летнее золото волос, и осенняя смуглота сосцов и белоснежный огонь смеха… О, женщина!
Потом она сидела босая, поджав пальцы ног. Все женщины так делают, когда босые.
— Кажется, обо мне ты знаешь больше, чем я сам.
— Просто, мои знания — это мои чувства. Опыт женщины — её чувства. Тем он богаче, чем разнообразнее.
Судьба назвала их. Они были приговорены ею к тому, что меж ними случилось.
Так начиналась эта любовь. То была последняя любовь.
Тама — Пизе:
— Это земля ягод и цветов, моря и солнца и самого вкусного на свете хлеба. Ещё: самых красивых женщин, но не разврата. Ты и такие, как ты, пытаетесь её своим позорным бизнесом сделать такой.
Щемящее чувство утраты порой нахлынет. Накатит, обдаст… Семивёрстов.
Ной, геНий, гНэй, акмоНай, солёНый, нагоНяй, иНей.
— Где она сейчас?
— Вне пределов досягаемости.
Трёп на улице:
— Лучше жить в глухой провинции у моря.
— Согласен. Но не постоянно.
Анчоус — ослепительно белая деревня. Это от песка, камней и солнца она такая. Кое–кому кажется, что и от соли, но это не так. Соль не везде, как песок, солнце, камни. Она только в одном месте. В бурте возле рыбацкого сарая.