Афина Паллада
Шрифт:
Право, следовало соглашаться на место в Нижнем Новгороде, там хоть вволю можно набегаться за староверами. Все веселей, нежели плавать по чернильным морям при штаб-квартире Кавказской армии.
Подполковник Михаил Эммануилович Черемшин предпочитал улаживать большинство дел партикулярным образом, не раздувая пожара официального следствия. Ласковая беседа, говорил он, порой приносит больше плодов, нежели весь инструментарий Третьего отделения.
Бес ведает, может, и правда эффективная метода. Но… все одно скука!
Петербуржец не успел перенять у начальства драгоценной науки. Третьего дня схоронили бравого Михаила Эммануиловича, Царствие ему Небесное! Вот ведь судьба – жил человек тихо, а ушел шумно, с помпой. Пал под пулей
Новый шеф должен был объявиться буквально на днях. А пока рутинные служебные дела в полном объеме поступили в ведение единственного на всю округу офицера императорской политической полиции.
Вот и теперь тащился он на ночь глядя на самый конец города. Туда, где с недавнего времени расположился вспомогательный военный госпиталь. Предстояло в очередной раз рассмотреть случай якобы подозрительной смерти, документально засвидетельствовать ее заурядность и, наконец, отправиться спать, чтобы назавтра вновь с головой окунуться в канцелярскую работу.
– Кажись, прибыли, Евгений Николаевич! – проскрипел фельдфебель, подавая молодому человеку руку.
– Потрудитесь говорить мне «ваше благородие», Некрасов. В крайнем случае – господин Данилов.
– Слушаюсь, ваш бродь!
Надо же, без году неделя хожу в жандармах, а туда же, подумал юноша и пообещал себе впредь не заноситься. И без того в обществе сформировалось устойчивое заблуждение, будто среди обладателей светло-синих шинелей нет достойных и приличных фигур. Как бы не так!
Данилов с юности имел убеждение, что в Жандармском корпусе-де трудятся люди честные и справедливые! Прежде всего, сие безапелляционное утверждение касалось шефа Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии – графа Александра Христофоровича Бенкендорфа. Благороднейших взглядов господин. Колосс правосудия!
Разумеется, подобной точки зрения он придерживался не всегда. Сформировалась она так.
Евгений Николаевич часто гостил в загородном имении бабушки – Екатерины Алексеевны Бережковой. Под заботливым крылом уважаемой в свете представительницы старинного дворянского рода Данилов провел, можно сказать, все детство. Ах, счастливая пора!
Надо ли говорить, какие гости порой наезжали в усадьбу к знаменитой помещице! Бывал среди прочих и сиятельный Александр Христофорович.
В тридцать втором году, едва получив графа, Бенкендорф явился к Екатерине Алексеевне с дружеской оказией и задержался на целых два дня. Попариться в баньке, испить кваску, поудить в омутах непуганую рыбу. Приобщиться, по его словам, простых человеческих удовольствий-с.
Шестнадцатилетний Eugene 3 поначалу сторонился грозного генерала и старался не попадаться тому на глаза. Пока, по случайности оказавшись в саду – более подходящего места для чтения просто не сыскать, – юноша невольно не подслушал разговор бабушки и ее высокопоставленного приятеля.
Покачиваясь в плетеном кресле-качалке, граф поминутно вздыхал, сетовал на тяжесть службы и все жалел какого-то неоперившегося корнета, имевшего глупость намалевать забавную, но совершенно безобидную карикатуру на государя-императора. По словам главы тайной полиции, юный художник пал жертвою доноса собственной кузины. Та откопала где-то проклятый рисунок, по всей видимости, позабытый беспечным автором, и снесла его не куда-нибудь, а сразу в 16-й дом на набережной Фонтанки. Не иначе, меж молодыми людьми случилась размолвка на почве амурных видов.
3
Евгений (фр.)
Злосчастный клочок бумаги попал в кабинет руководителя политической полиции, его сиятельство безотлагательно
пригласил барышню к себе. С полчаса побеседовал с ней по-отечески, успокоил, мол, нечего забивать августейшей особе голову надуманными проблемами, и решил было, что засим прецедент исчерпан. И конечно, ошибся! Графа вызвали на высочайшую аудиенцию в тот же вечер. Видно, доброжелательница нашла дорожку прямиком во дворец.Взъяренный наветчицей император пожурил верного слугу и велел тотчас принять в отношении бесстрашного карикатуриста самые решительные меры. Тут уж делать нечего! Неосмотрительный корнет немедленно был разжалован в солдаты и отправился в Олонецкую губернию на службу по полному усмотрению тамошнего губернатора.
Екатерина Алексеевна смахивала слезу батистовым платочком и все повторяла:
– Вы удивительно добры, Александр Христофорович!
На что граф с кислой ужимкой произнес фразу, затверженную романтически настроенным Эженом навсегда:
– Пустяки! Коль скоро в молодости человек не испытывает бунташных настроений – у него нет сердца, а ежели к сорока годам не стал убежденным консерватором – следует констатировать отсутствие мозгов! Жандармскому корпусу должно преследовать истинных террористов, а не заниматься высылкой мальчишек, чудящих в силу пубертатного состояния.
Великий человек!..
Зело впечатленный юноша на следующий же день упросил горячо любимую mamie 4 употребить все доступные протекции, дабы перевести его с историко-филологического факультета Петербургского Императорского университета в юнкерское училище – перворазрядное завершение коего в те годы являлось неотлагательным требованием к соискателю Третьего отделения.
***
Мертвецкая располагалась во флигеле крупного особняка господина Платонова (местного князька-нувориша), сданного в долгосрочный наём под нужды войскового госпиталя. Под самый, надо заметить, невысокий – патриотический – процент. Каких-то 20% годовых! Любой купец схватился бы за сердце от столь «скромных» финансовых притязаний арендодателя. Казна же ничего, подвинулась.
4
Бабушка (фр.)
Данилов в сопровождении фельдфебеля вошел в покойницкую и тут же брезгливо поморщился. Царство мрачного Аида выглядело, пожалуй, стократ лучше, нежели местный анатомический театр. Вся штуковина в натуралистичности. Больно уж тоскливо смотреть на некогда обыкновенные предметы быта и мебели, ныне употребляемые в целях исследования и, страшно сказать, хранения новопреставленных.
Стены были наскоро обиты дешевой материей (понадобится, всегда можно быстро заменить чистой), пара бывших обеденных столов бессовестно драпированы пошлой клеенкой в крупную зеленую клетку. Вместо чайных пар столешницу украшали затейливые патологоанатомические инструменты, круглобокого «туляка», традиционно венчавшего всякую кухню, заменял прикрытый испятнанной простынкой продолговатый труп.
Та еще сервировка!
– Ба! Да здесь уютно, – не удержался от иронии жандармский штаб-ротмистр. – Добрый вечер, господин Струве.
– Здравствуйте, милостивый государь! – с миролюбивой улыбкой ответил судебный медик, носивший звучную немецкую фамилию. – Притомились с дороги? Не прикажете самоварчик? Распоряжусь в сию секунду-с.
– Не извольте беспокоиться, Василий Яковлевич. Я на обратном пути заскочу в полковой буфет. Покамест не голоден.
Очи пожилого мужчины, облаченного в кожаный фартук поверх несвежей сорочки, блеснули из-под густых бровей лукавым огнем, мол, понимаю-понимаю – не самое подходящее место для трапез. Ничего-с, сейчас мы скоренько уладим необходимые формальности и ступайте себе, милый отрок, кушайте десерты из этой вашей офицерской ресторации.