Адель
Шрифт:
Лучше всего было бы выйти замуж за кого-нибудь богатого и почти не бывающего дома. К величайшему негодованию обезумевших толп активных женщин, которые окружали ее, Адель мечтала бездельничать в большом доме, заботясь только о том, чтобы быть красивой к приходу мужа. Вот было бы чудесно, если бы ей платили за умение развлекать мужчин.
Ее муж хорошо зарабатывал. С тех пор, как он получил должность лечащего врача-гастроэнтеролога в больнице имени Жоржа Помпиду, дежурства и замены только множились. Они часто ездили в отпуск и снимали большую квартиру в «шикарном Восемнадцатом округе». Адель была избалованной, а муж гордился ее независимостью. Но она считала, что этого недостаточно. Что это мелкая, жалкая жизнь без всякого размаха. Их деньги пахли работой,
В газету Адель попала по блату. Ришар дружил с сыном главного редактора и попросил за нее. Это ее не смутило. Так у всех. Сначала она хотела быть на высоте. Ее воодушевляла мысль понравиться шефу и поразить его деловой хваткой и находчивостью. И она проявила увлеченность и нахальство, добилась интервью, о которых никто в редакции не смел и мечтать. Потом она поняла, что Сирил – тупица, который в жизни не прочел ни одной книги и неспособен оценить ее талант. Начала презирать коллег, топивших в рюмке напрасные амбиции. В конце концов она возненавидела свою профессию, этот офис, этот монитор, всю эту идиотскую показуху. Она больше не желала по десять раз звонить министрам, которые грубо перебивали ее, а потом цедили пару фраз, пустых, как сама скука. Ей было стыдно разливаться соловьем, чтобы завоевать расположение пресс-секретаря. Единственное, что имело значение, – свобода, которую давала ей профессия журналиста. Пусть она и мало зарабатывала, зато могла путешествовать. Могла исчезать, выдумывать тайные встречи и не нуждаться в оправданиях.
Адель никому не стала звонить. Она открыла новый документ и приготовилась писать. Сочиняла цитаты из источников, не пожелавших назвать себя, лучших, какие она только знала. «Источник, приближенный к правительству», «завсегдатай кулуаров власти». Она находила завлекательные формулировки, добавляла немного юмора, чтобы развлечь читателя, все еще верящего, что он обратился сюда за информацией. Читала статьи по теме, делала резюме, копировала и вставляла. Все это заняло меньше часа.
– Держи свой текст, Сирил! – крикнула она, надевая пальто. – Пойду пообедаю, вернусь – обсудим.
Улица посерела и словно застыла от холода. Лица прохожих осунулись, кожа приобрела землистый оттенок. Тянуло вернуться домой и лечь спать. Бездомный перед магазином «Монопри» выпил больше обычного. Он спал на вентиляционной решетке. Штаны были спущены, виднелась спина и покрытые коростой ягодицы. Адель и ее коллеги вошли в забегаловку с немытым полом, и, как всегда, Бертран чересчур громко произнес: «Обещали же, что больше сюда не пойдем, тут хозяин – активист Национального фронта».
И все же они продолжали туда ходить из-за камина и хорошего соотношения цены и качества. Чтобы не заскучать, Адель завела беседу. Она припоминала бесконечные байки, извлекала на свет старые сплетни, расспрашивала коллег, какие у них планы на Рождество. Пришел официант принимать заказ. Когда он спросил, что они будут пить, Адель предложила взять вина. Коллеги вяло замотали головами, заставили себя упрашивать, уверяя, что у них нет денег и вообще не стоит. «Я угощаю», – объявила Адель, хотя на ее банковском счете шаром покати, а ее саму коллеги не угостили ни разу в жизни. Плевать. Сейчас бал правит она. Она угощает, и теперь, после бокала «Сент-Эстефа», в запахе горящего камина, ей кажется, что они любят ее и обязаны ей.
Когда они ушли из ресторана, была половина четвертого. Они чувствовали себя немного сонными после вина, слишком обильной пищи и камина, от которого волосы и одежда пропахли дымом. Адель взяла под руку Лорана, работавшего в офисе напротив. Он высокий и худой, а когда улыбается, дешевые вставные зубы делают его похожим на лошадь.
В опен-спейсе никто не работал. Журналисты дремали за мониторами. Некоторые, сбившись в группки, спорили в глубине зала. Бертран поддразнивал молоденькую стажерку, имевшую неосторожность одеться как старлетка пятидесятых годов. На подоконниках
охлаждались бутылки шампанского. Все ждали подходящего момента, чтобы напиться вдали от семьи и от близких друзей. Рождественская пьянка в газете – это традиция. Мгновение запланированного разгула, когда надо зайти так далеко, как только можешь, показать истинное лицо коллегам, с которыми с завтрашнего дня будешь поддерживать чисто деловые отношения.Никто в редакции этого не знает, но в прошлом году рождественская вечеринка для Адель достигла апогея. За одну ночь она воплотила в жизнь свою эротическую фантазию и лишилась всех карьерных амбиций. Она переспала с Сирилом в зале заседаний редколлегии, на длинном черном лакированном столе. Они много выпили. Весь вечер она провела рядом с ним, смеялась над его шутками и пользовалась любым моментом, когда они оставались наедине, чтобы устремить на него робкий взгляд, полный бесконечной нежности. Она притворилась, что он одновременно ужасно впечатляет и ужасно притягивает ее. Он рассказал, что подумал о ней, когда впервые ее увидел:
– Ты мне показалась такой хрупкой, такой робкой и благовоспитанной…
– Ты хочешь сказать – слегка зажатой?
– Да, наверное.
Она быстро, как ящерка, высунула язык. Он был потрясен. Зал редакции опустел, и, пока остальные убирали разбросанные стаканчики и окурки, они скрылись в зале заседаний этажом выше. Они набросились друг на друга. Адель расстегнула рубашку Сирила, казавшегося ей таким красивым, пока он оставался лишь ее шефом и в некотором роде находился для нее под запретом. Но здесь, на черном лакированном столе, он оказался пузатым и неловким. «Я перебрал», – сказал он, извиняясь за вялый стояк. Повернулся на спину, запустил руку в волосы Адель и сунул ее голову себе между ног. Когда его член оказался у нее в глотке, она подавила желание блевануть и укусить его.
А ведь она хотела его. Рано просыпалась по утрам, чтобы привести себя в порядок, выбрать новое платье, надеясь, что Сирил посмотрит на нее, а если будет в настроении, скажет сдержанный комплимент. Сдавала статьи раньше срока, предлагала репортажи с конца света, приносила в его кабинет решения и никогда не приносила проблем, и все только для того, чтобы ему понравиться.
Ну и зачем работать, когда она его уже трахнула?
В этот вечер Адель держалась от Сирила подальше. Конечно, она подозревала, что он на что-то рассчитывает, но их отношения стали крайне прохладными. Ее взбесили идиотские сообщения, которые он слал ей в последующие дни. И она лишь пожала плечами, когда он робко предложил ей как-нибудь поужинать в ресторане. «Зачем? Я замужем, ты женат. Тебе не кажется, что мы будем только мучить друг друга?»
На этот раз Адель надеялась не промахнуться. Она шутила с Бертраном, который подливал ей вина и в энный раз подробно описывал свою коллекцию японской манги. Похоже, он только что выкурил косяк – глаза красные, изо рта пахнет еще резче и кислее, чем обычно. Адель держалась любезно. Она притворилась, что ей приятно общество жирной документалистки, которая сегодня позволила себе улыбнуться, хотя обычно из ее рта исходили только хрипы и вздохи. Адель чувствовала себя разгоряченной. Шампанское лилось рекой – спасибо тому политику, которому Сирил посвятил хвалебную статью на первой полосе. Адель не сиделось на месте. Она чувствовала себя красивой и не желала и думать, что ее красота окажется бессильной, что ее веселье ни к чему не приведет.
– Вы же не собираетесь уходить? Пойдем прогуляемся! Ну давайте… – умоляла она Лорана, глядя на него сияющими глазами, с таким воодушевлением, что отказывать ей было бы просто жестоко.
– Ребята, вы как? – спросил Лоран у трех журналистов, с которыми перед этим беседовал.
* * *
В утреннем полумраке за окном виднелись сиреневые облака. Адель смотрела на обнаженного мужчину. Зарывшись лицом в подушку, он спал глубоким сытым сном. С тем же успехом он мог быть мертв, как те насекомые, которых соитие убивает.