Чтение онлайн

Если этого нет — они теряются, начинают волноваться. Как ребёнок, который впадает в гиперактивность и последующее чрезмерное утомление, капризность, не видя явной реакции взрослых на свои шалости.

Бенджамин Спок писал в 20 веке: «Наказание, как и поощрение, являются для ребёнка теми маяками, по которым он определяет границы правильного, допустимого поведения. Поэтому наказание должно быть скорым и незамедлительным. Но, конечно, не чрезмерным».

Зуботычина, оплеуха, пинок, тычок кулаком, рывок за волосы… обеспечивают незамедлительность. А само понятие чрезмерности появится только в «Домострое». Там, например, в отличие от цитированного мною ранее «Изборника» 11 века, рекомендовано бить детей посохом по рёбрам.

Но не по голове или другим частям тела — потому как чрезмерно.

В «Святой Руси» практически нет возможности «сменить механизм», найти «другую гайку». Здесь твоё место предопределено, часто — ещё до твоего рождения. И методы «забивания болта», многие из которых в 21 веке ограничиваются, запрещаются, наказываются обществом «либерастии и дерьмократии», здешним, «исконно-посконным», «святорусским» обществом, воспринимаются как норма, поддерживается, распространяется, культивируется.

Но если есть нормальные мучители, садисты не «по желанию», не «с кручины», а потому что так принято, то есть, создаются семейным воспитанием, церковной проповедью, образом жизни и нормальные мазохисты. Добровольные жертвы. «Потому что все так живут».

И тогда появляется вот эта самая жертвенность. Это не слабость и, даже, не трусость. Это готовность. Готовность к тому, что тебя будут мучить, будут бить, будут унижать и оскорблять. Когда весь вопрос только: «будет больно» или «будет очень больно»? А не в том: «почему это скотина меня бьёт»?

Не об этом ли в письме Пушкинской Татьяны:

«Теперь, я знаю, в вашей воле Меня презреньем наказать».

Здесь — и готовность принять чужую волю, и готовность быть наказанной. Форма наказания определяется нормами, принятыми в данной местности в данный момент времени и социальности. Соседку-барышню можно «наказать презреньем», соседку-крестьянку — розгами. Они к этому, к наказанию — готовы.

Эта привычка превращается в свойство характера. Терпение перетекает в согласие и далее в, обычно неосознанное, провоцирование конфликта, скандала, побоев. Вызвать ссору, получить по уху, по зубам, по спине… Обратить на себя внимание, ощутить, что ты не пустое место, а нечто живое, на кого муж или отец тратит и свои силы, и своё время. Вырваться из монотонного, тяжёлого, бесконечного, от подъёма до отбоя, труда. Из однообразия повседневной семейной жизни, пришедшей на смену ярким, новым впечатлениям детства и юности:

«Потом, пропылясь, проплывают года, трусят суетнею мышиной, и лишь развлекает семейный скандал случайно лопнувшей шиной».

Получить заряд живых, «горячих» эмоций и излить свои. Просто прокричаться, визжа от более-менее реального страха и боли… Мало ли ходит по земле «энергетических вампиров» — людей, которые начинают чувствовать себя нормально, только ощутив мощный всплеск эмоций своих ближних. А ведь негативные эмоции вызвать значительно легче, чем позитивные такой же силы и яркости. И ощутив мощный эмоциональный подъём, очищение души после порки или избиения, с восторгом перейти к сексу: «Милые бранятся — только тешатся» — широко народное психологическое наблюдение.

А потом поделиться впечатлениями со своими подружками и соседками. Забывая и пропуская неприятные детали и усиливая, смакуя те, которые «здесь и сейчас» считаются позитивными:

— А мой-то… ох и силён-то… уж как он меня отходил-то… уж и не чаяла живой-то остаться… а как он меня, грешную, на постельку-то да раскорячил… страх-то какой: ни ручкой

ни ножкой шевельнуть не могла! Вот те крест… ох-ох — и сидеть-то теперь не могу… отчего-отчего — ото всего…

Так, раз за разом, закрепляются личные психологические реакции. Так, «наглядным примером», формируются стереотипы поведения следующих поколений, так делается «Святая Русь». Да и не она одна.

В 21 веке шведы относятся к финнам презрительно-недоброжелательно:

— Эти люди постоянно тупо напиваются и бьют своих жён.

Это — не про нас, это — «рудиментарные проявления межэтнических проблем в рамках процветающих государств Евросоюза».

Жертва изначально готова терпеть побои и унижения — «кнут», подсознательно ожидая радости от последующих, «очищающих душу слёз» — «пряник».

Я уже говорил: нужно возлюбить то… всё, в чём живёшь. А иначе — пессимизм, ослабление иммунитета, онкологические заболевания, снижение репродуктивной функции и т. д. Короче: «невозлюбившие мордобоя» на «Святой Руси» — потомства не оставляют.

А «оставленное потомство»… даёт уже в 21 веке, например, группу Fleur, «Жертва»:

«Когда, наконец, ты меня разорвешь Когда ты под ребра засунешь мне нож И вырежешь знак у меня на спине И как-то еще прикоснешься ко мне Ты холоден, хмур, ты не можешь согреть Зажги мое платье, я буду гореть Сломай мою руку, ударь об косяк Я так извелась, что согласна и так».

Вот такую готовность я здесь и наблюдаю. Ну и что с этой дурой делать? Сломать ей руку? Ударить об косяк? Избить дрючком своим? За что? Просто — «с тоски и кручины»? Пока «Домостроя» нет — вполне нормально. Но мне это как-то… Спросить напрямую: какую засаду они на меня готовят?… Вопросы наводят на мысли. Не хуже чем ответы… И будут ли её ответы — достоверными?…

Надо с чего-то попроще начинать.

Вот она вся насквозь мокрая. Да и мы с Суханом — сырые. Опять придётся мне моему зомбяке сопельки вытирать…

Я как-то чётко ощутил, что единственная сухая тряпка на мне — моя бандана. Шапку-то я снял, войдя в церковь.

— Раздевайся.

— Нет! Нет! Не надо! Не бейте меня!

Мда… У моих современниц эта команда вызывает несколько иные представления о продолжении. А здесь чётко по старине. Как там, в Домострое: «соимя рубашка плеткою вежливенко побить за руки держа по вине смотря».

Интересно: а по какой такой — «вине смотря»? Впрочем, неважно — она-то сама знает — в чём ей вина. И мне — расскажет.

Я присел и взял глупо торчащие над головой её руки. Похоже, платье из подрясника перешито — рукав узкий, со шнуровкой на запястье. Развязать эти узелки на намокшей от дождя верёвочке… Стоило мне вытянуть засапожник, как девка затряслась ещё сильнее, громкость её непрерывного воя и причитания подскочила на несколько децибел. Она чего, сдурела?! Ждёт вот по тому стиху: «И вырежешь знак у меня на спине»?!

Пришлось слегка пристукнуть по затылку рукояткой ножика.

— Замолчь, дура. Выть будешь, когда я дозволю.

Вой стих и перешёл в негромкое, но непрерывное, всхлипывание. Тут и так сыро, а ещё и эта… — слезьми обливается. Мало ей дождя с лужами.

Всякое моё движение, которая она видит, её пугает. Пришлось снимать с головы мою косыночку, сворачивать в жгутик и, ухватив девку за волосы, чуть приподняв ей голову, подсунуть под её лицо, куда-то туда, где должны находиться её глаза. Едва я отпустил косу, как она снова воткнулась лбом в деревянный пол с характерным стуком и ойканьем. Но это было уже не существенно: поле деятельности — доступно, производственная площадка — освобождена, доступ к телу — продолжается.