Чтение онлайн

– Не торопишься?

– Да нет.

– Хорошо. У меня тоже есть время. Прогуляемся?

– Давай.

– Просто глупо было бы вот так вот молча разойтись. Неизвестно, когда жизнь сведёт в следующий раз.

– Считаешь, нам есть о чём говорить?

– А разве нет?

Я промолчала.

– Как ты живёшь?
– продолжил он, надев перчатки.
– Чем живёшь?

– Ничем особенным. Я отвыкла рассказывать о себе, да и рассказывать на самом деле нечего.

– Всё ещё обижаешься на меня?

– Обижаюсь? Нет. Что было, то было. Я не живу прошлым. Всё изменилось, мы изменились, смысл держать обиду за то, чего не переиграть?

–

Если ты говоришь это искренне, я рад. Но даже если вдруг что, не держи зла, Кир. Я знаю, что виноват.

Я снова молчала.

– Ты повзрослела.

– Разве?

– Да. Смотришь иначе. Более закрыто, более холодно что ли, но тебя это не портит. Наоборот.

– Не очень удачный комплимент.

– Да это и не комплимент. Просто констатирую факт, - сказав это, Климт достал пачку "Winston", зажигалку.

– Можно мне тоже?

– Ты куришь?
– изумлённо отрезал он, глянув на меня с недоверием.

– Не курю системно, но в качестве исключения - да.

– А говорила, что никогда не поддашься искушению.

– Время всё меняет. Не брать в рот сигареты - не единственный принцип, который я предала. В двадцать лет человек не такой сильный, как в семнадцать. Что-то внутри с возрастом ломается.

– Согласен. Время многое меняет, но ты по-прежнему точно изъясняешься.

Остановившись, мы закурили. Я изо всех сил сдерживала кашель, но кого пыталась-то обмануть? Сделав пару затяжек, лёгкие дали обратный толчок, вылившийся в предательское доханье. Климт улыбнулся.

– Существует категория девушек, которым курить не стоит.

– Почему?
– глухо произнесла я, выбросив сигарету в сугроб.

– Потому что не идёт им это. Портится поэтический облик.

– А если его изначально не было?

– Тогда бы я это не сказал.

– Ты приехал на каникулы?

– Да. Через две недели обратно.

– Как тебе Москва?

– Грязная, - ответил он с явным пренебрежением.
– Шумная, забитая, аляпистая. Возможностей, конечно, много, а смысла в них не видишь. Попадая в большой город, перестаёшь знать цену и понятиям, и вещам, и людям. Жизнь в такой обстановке напоминает что-то вроде постоянного карнавала: все танцуют, всем весело, а выключи музыку, убери искусственно намешанные краски - ничего не останется. Сплошной маскарад и липовые маски.

– Почему ты не собрал группу?

– Потому что дурак. Думал, поживу какое-то время беспечной студенческой жизнью, наберусь сил, вдохновения, улучшу технику, но постепенно стал всё меньше и меньше брать в руки гитару, навыки стали пропадать, пальцы деревенеть. А когда такое происходит, начинаешь бояться что-либо делать, начинаешь ненавидеть себя, чувствовать, что предал себя, искать оправдание, искать то, в чём можно забыться. То, что хотя бы на время заполняет пустоту внутри.

– И что?

– Встречи с друзьями, алкоголь, секс, Лера.

– Ты по-прежнему с ней?

– Да, по-прежнему с ней. Хотя не раз расставались.

– Любишь её?

– Скорее люблю, чем нет. В любом случае я привязан к ней, мне не безразлична её жизнь. Я чувствую, что несу ответственность за неё, хотя знаю, что она достойна намного большего, чем я могу ей дать.

Резкий февральский ветер бил по лицу, по рукам, холод брал беспощадно и решительно. Тусклый свет старого фонаря слабо освещал пустой двор спального района, в котором мы оказались. Всё происходящее казалось невозможным, сладко-горьким, далёким ледяным сном, всё больше и больше уволакивавшим в недосягаемый, нереальный мир.

–

А что насчёт тебя?
– спросил Климт, пустив изо рта густые клубы дыма.
– У тебя кто-то есть?

– Да, - призналась я, с неожиданной для себя нежностью вспомнив о Марке.
– Есть. Уже пару месяцев живём вместе.

– Серьёзно?

– Да. Удивлён?

– Если честно, не то слово.

– Почему?

– Можно не отвечать? Не хочу сказать то, о чём пожалею после.

– Как знаешь.

Заявление о сожительстве укололо его - то было видно, но говорило здесь задетое самолюбие, не больше. Мне от всей души хотелось сделать Климту так же больно, как сделал когда-то мне он, но ни физически, ни морально прав и возможностей на то у меня давно уже не было.

– Хороший парень?

– Я бы сказала, идеальный. Причём во всех отношениях.

– Рад за тебя. Уверен точно, что плохого ты б не выбрала, и почему-то кажется, что он старше. Я прав?

– Прав.

– Двадцать пять?

– Двадцать два.

– Какой-нибудь художник?

– Нет, историк.

– В очках и с бородой?

– Ни в очках, ни с бородой. Заканчивай. Не хочу говорить об этом.

– Ладно, - кивнул он, спрятав руки в карманы.
– Знаешь, что сейчас вспомнилось?

– Ну?

– Как мечтали съездить на концерт Мэнсона когда-то, помнишь? Какую ты песню у него любила? Evidence?

– Да. Но давно Мэнсона не слушаю, интересы и вкусы меняются.

– Что слушаешь теперь?

– "Cплин", "Placebo", "Radiohead".

– А я, не поверишь, подсел на рэп. Трэп. Электронику.

– Издеваешься?

– Да нет, серьёзно. Ходил на пару концертов, брал автографы. Я тоже давно не тот, кем был. Это пугает. А до сих пор закрываю иногда глаза и слышу, как стучит по карнизу проливной дождь, на фоне играет Lonely day "System of a down". Помню момент, когда я поссорился с предками, ушёл ночью из дома. Жутко хотелось курить, а денег на сигареты не было, и я сидел в парке, читал сообщение от тебя, а в голове всё крутилось: "Пошёл бы заложил телефон в ломбард, но как ты уснёшь-то без меня?". Столько воды утекло с тех пор.

– Трагедия в том, что мы мечтали быть счастливыми. Думали: "Повзрослеем - всё будет", а не всё в жизни так просто.

– Почему?

– Не знаю. Если б знала, была бы счастлива.

Возле незнакомого подъезда Климт остановился. Я тряслась от холода. Климт тоже был одет в пальто цвета хаки далеко не по февральской погоде. В какой-то безысходности мы стояли, смотрели друг на друга, не понимая происходящего. Странный был вечер, в котором слились прошлое и настоящее, радость и боль от чего-то утраченного, безвозвратно потерянного и вечно далёкого.

– Кир, как думаешь, могло бы у нас сложиться иначе?

– Возможно, - отрезала я, предательски севшим голосом.

– Почему не сложилось?

– Потому что в таком случае это была бы не драма, а мелодрама, а ни я, ни ты никогда их не любили.

– Значит, будет нам что рассказать в автобиографии, - криво улыбнувшись, заметил он.
– Такое ощущение, будто уснул, а теперь сплю и смотрю неприятный, затянутый сон, из которого невозможно выбраться. Состояние обречённости, а что не так? Фиг его знает. Вроде всё нормально: девушка есть, друзья, живу в большом городе, пусть с трудом, но держусь в институте, в семье никаких проблем, а что-то продолжает выгрызать изнутри. Не такой я представлял себе зрелость. Что мы потеряли?