Второе поколение

Всегда, всегда одна и та же карта — И там и сям на белизне темнеют Укромные дома и вьются реки, Но льдом окованы и воды, и земля, И солнца луч дробится и сверкает, Коснувшись глади древней ледяной. Поверить нужно лишь в существованье Холмов и долов, что на карту эту Нанесены, — и жар священный сердца Растопит лед, и оживет земля. Но ты не веришь; холод сердце гложет. Но ты твердишь: «Я знал, все так и будет. Ледник вокруг, безжизненный пейзаж, Глядишь, еще и мамонты найдутся. Все мертво здесь, здесь все навек застыло: И рыбы в водах, и трава под ветром Укрыты холодом и льдом и вечной ночью. Пройдут

века, ученые мужи Вдруг обнаружат мир, который сгинул, Воскликнут: «Мы нашли седую древность!» Поглотит вечность имена былого — Названия озер, дорог и рек». Так сердце повторяет, колотясь В своей постылой клетке, уверяя, Что этот край не нанесешь на карту И жители его не отразятся Ни в зеркалах, ни даже в глади вод. На этот раз все было по-иному: Не оказав зиме сопротивленья, Весь город — крыши, улицы, таверны — Безропотно снегам суровым сдался. И ветер выл в проулках, будто духи Голодные, свистел он в уши мне, Когда я шел, дрожа, окрест взирая, Не ожидая больше ничего И даже, глядя в небо, уж не веря, Что голубым оно весной бывает, Не веря, что зима еще отступит. На сотни голосов зима твердила, Свистя вокруг поземкой, колкой крупкой: «Да, так и будет — вечный, вечный холод, Пожру весь свет и занесу снегами Висконсин весь, а ты меня послушай: Я расскажу историю тебе, Поведаю, как исчезает вера В возможность продолженья — не конца». Да, штат Висконсин, занесенный снегом, И безнадежность, и покой на сердце Могильный. Говорят, что, замерзая, Ты просто засыпаешь сладким сном. Так пусть зима и впрямь сжирает солнце, И город пусть укроет саван снега. Я ничего не жду, и я не верю, Что будет у преданий продолженье. Он вдруг возник среди автомобилей, Так снегом занесенных, что они Уж походили больше на надгробья. Он был как кокон — теплый шарф и шуба, Три свитера, один поверх другого, И шапка на глаза. Его узнал я По этой шапке, странной и смешной, Но главное — по взгляду сквозь очки. (Сосредоточенно в багажнике он рылся.) И вдруг мое сильней забилось сердце; Набравшись храбрости, к нему я устремился И разговор завел, и стало мне теплее. Теперь гадаю — что меня вело? Что подтолкнуло сквозь завесу снега? Быть может, в безнадежно сером небе Какой-то луч мелькнул, весну напомнив? Поверите ль, я сам того не знаю, Но посейчас судьбе я благодарен, Что сделал шаг и разговор завел С укутанной очкастою фигурой, Пустившись тем на поиски весны. Передо мной был тот, кто ткет событья, Волшебник повседневного. Вершитель Истории, укутанный, как куль. К нему я обратил слова такие: «Послушай, Трэйси, — я ему сказал. — Поэзия таится в швах историй, В воспоминаньях давних, в ожиданье Того, что, может быть, вольно случиться». (Я умолчал еще, замечу в скобках, О том, что всякая история назло Судьбе свершается, препятствия обходит: Должна произойти и пробивает Себе дорогу, будто семя почву.) Тем зимним днем и началась весна: Песнь новая о Кринне зазвучала, И три луны опять на небосклоне Взошли, чтоб зимний холод прочь прогнать. Ты понял ли, читатель мой, сравненье? Забвение и есть тот смертный холод, Которым, коль предания забросишь, Охватит праздность постепенно душу. А если веришь, если сочиняешь, Тогда в душе весна и гомон птичий, Журчат ручьи, леса шумят под ветром, И вот опять уж все герои в сборе. На белизну страницы лягут буквы — И пред тобой уже пейзаж не зимний, А полный жизни, бурного движенья, Но главное — что ты в него поверил, Поверил в то, что кто-то по дорогам Его спешит, находит кров и пищу, Влюбляется, рыдает, ненавидит, Встречается и снова расстается...

...Давным-давно двое дурней по имени Маргарет Уэйс и Трэйси Хикмэн решили оставить свои дома на Кринне и отправиться путешествовать. Боюсь, в этой парочке течет изрядная доля кендерской крови. Они не смогли противиться желанию уйти пешком прочь, чтобы посетить новые захватывающие миры.

Ведь Уэйс и Хикмэн, словно кендер и старая монета, так друг вокруг друга и вертятся. И здесь они затем, чтобы рассказать нам об удивительных вещах, происходящих на Кринне. Некоторые истории мы уже слышали, но у них есть и новые — о детях компании авантюристов, которые теперь известны как Герои Копья.

Со времен той войны прошло уже немало лет. Дети Героев выросли и отправились на поиски собственных приключений, а, добавлю я тут с сожалением, мир по-прежнему наводняет множество неприятностей и опасностей.

Ну раз вы читаете их писанину, то наверняка замечали, что иногда у Хикмэна и Уэйс детали в разных историях противоречат друг другу.

Некоторые из вас будут даже озадачены рассказом о прошлой жизни Героев, который отличается от других версий.

Тому есть весьма простое объяснение.

После Войны Копья Танис, Карамон, Рейстлин и их спутники перестали быть обычными людьми и превратились в Легенды. Мы готовы слушать о Героях бесконечно, и нам не нравится, что истории заканчиваются.

Нам нужно больше.

Чтобы исполнить это желание, барды и сказители разъезжают по всему Кринну, рассказывая о невиданных приключениях. Некоторые из них прекрасно знали Героев, другие лишь слышали байки одного гнома, услышавшего историю от кендера, который подслушал ее у рыцаря, чья тетя была очень близко знакома с Героями...

Теперь представили?

Некоторые истории, бесспорно, истинны. Другие, несомненно, правдивы и истинны... но не совсем. Кроме того, попрошу относиться с пониманием к так называемым «кендерским сказаниям» — эти шельмецы не всегда точны, но попробуй их переспорь!

И теперь вы спросите: «Фисбен, Великий и Мощнейший Маг, зачем нам такие истории?»

А я, Фисбен, Великий и Мощнейший Маг, отвечу: «Затем, чтобы наслаждаться ими, дурни!»

Ладно, ладно... С этим разобрались...

Теперь идите, пакуйте вещи... Не забудьте носовые платки... И эти... хупаки... У нас впереди множество приключений... Пойдемте! Забудьте про свои заботы! Отправимся ненадолго вместе с Уэйс и Хикмэном в путь по Кринну еще раз... Они сами не знают на сколько, но вернуться все же планируют...

И, кстати, как там меня зовут?

А, да, вспомнил...

Остаюсь искренне ваш,

Фисбен Невероятный Не зная пути-дороги, По самому краю света Ходит-бродит фокусник где-то, Лишь рукам своим доверяя, Пальцам ловким своим, проворным. Из-за пазухи вынул луны И пустил кататься по небу, В рукаве россыпь звезд запрятал — Оп! — зажег на небе созвездья Безымянные над пустыней. Что ведет бродягу-жонглера? На чутье свое положился — Ремесло его старше мира. Заплясали над головою, Будто жизнью он наделил их, Раскрашенные булавы, Кинжалы, пустые бутылки, Хоровод завертели пестрый. Вот бредет он, пути не зная, По страницы самому краю... Что мы видим на этой странице? Созвездия памяти светят, И в крови реакция бродит, Рожденная в перегонном Кубе слов, метафор и мыслей И ночных озарений сновидца. Вот что утром, в безжалостном свете, На истинность мы проверяем И, глазам своим еле веря, Тянем, тянем дрожащие пальцы: Пощупать и убедиться — Это правда, реальность это! Что-то в сердце нашем тоскует По ночным чудесным виденьям, По алхимии давнего дива, По созвездьям, порхнувшим на небо. Волшебство из чего создается? Из обрывков снов и кошмаров, Из руды-породы бессонниц, Да из рук жонглерских проворства.

Осень, пришедшая на Ансалон, добралась и до Утехи.

Листья валлинов налились золотом и красным огнем. По мнению Карамона, нынешняя осень была самой необыкновенной из всех — кроны могучих деревьев полыхали ярче золотых монет, недавно отчеканенных в Палантасе.

Тика, его жена, согласилась с ним: действительно, в Утехе никогда еще не видали таких красок осени. А затем, когда он вышел из трактира — достать из погреба новый бочонок выдержанного эля, — Тика рассмеялась и покачала головой:

— Карамон каждый раз говорит, что листья красивее, чем год назад. Он никогда не меняется...

Посетители дружно расхохотались, а некоторые даже решили подшутить над великаном, когда тот вернулся в трактир с огромным бочонком на плече.

— Нынче листья немного коричневатые, — сказал один печально.

— И уже высохли, — подхватил другой.

— Да и осыпаются слишком рано, — хмыкнул третий.

Карамон удивленно посмотрел на них и немедленно поклялся в обратном. Затем он вытащил шутников на порог гостиницы и ткнул им в лицо ближайшую ветку в качестве доказательства. Завсегдатаи покачали головой и признали правоту хозяина — действительно листья еще никогда не были столь прекрасны.

Затем Карамон, преисполненный гордости, словно самолично раскрасил каждый листок, вел шутников к стойке бара и ставил им бесплатную выпивку.

Это тоже повторялось из года в год.

Гостиница «Последний Приют» была переполнена в ту осень. Карамон объяснял необычное количество постояльцев красотой тех же листьев. Действительно, в эти относительно мирные дни многие приходили в долину, в том числе и полюбоваться на удивительные деревья, что росли только здесь и нигде больше на всем Кринне (несмотря на различные утверждения других городов, которые здесь не будут упомянуты).

Но даже Карамон был вынужден соглашаться с практичными доводами Тики — предстоящий Конклав Магов вызывал больше интереса, чем самые красивые листья.

Ибо Конклав Магов Кринна собирался крайне редко, только когда главы трех Лож — Белых, Черных и Красных Мантий — решали, что настала пора созвать всех, от недавних послушников до самых опытных магов, для обсуждения тайных дел.

Маги всего Ансалона отправлялись в Вайретскую Башню, чтобы принять участие в Конклаве. Были приглашены и существа, известные как народ Серой Драгоценности, они не пользовались чистой магией, но применяли различные чародейские предметы и артефакты. Несколько представителей расы гномов стали почетными гостями — целая группа прибыла на Конклав, нагруженная всевозможными чертежами и проектами, надеясь убедить магов допустить их. Многочисленные кендеры хотели заявиться, но были вежливо, хотя и непреклонно остановлены еще у границ.

«Последний Приют» была последней удобной гостиницей по дороге до самого Вайретского Леса, где высится Башня Высшего Волшебства, древняя цитадель магии на континенте.

— Они все едут любоваться цветом листьев, — говорил Карамон жене. — Большинство из этих чародеев могли бы в один миг перенестись прямиком к Башне, безо всяких промежуточных остановок.

Тика лишь смеялась и пожимала плечами, соглашаясь: мол, да, дело именно в них. Этих слов было достаточно, чтобы Карамон провел остаток дня в прекрасном расположении духа. Никто из них не упомянул о Рейстлине, близнеце Карамона. А ведь каждый маг, останавливающийся у них, спешил выразить силачу свое уважение и восхищение его братом.