Повесть о последнем кранки

Я хочу рассказать о своем господине и покровителе. О своем, как бы самонадеянно это не звучало, друге и наставнике. Об Эмрэге-кранки. Я не так долго прожил в его доме, но мне хватило времени, чтобы полюбить этого человека — именно человека, что бы ни говорили о кранки. Не знаю, насколько много мне удалось узнать об этом народе, но этого вполне достаточно, чтобы подвигнуть меня написать повесть о своей жизни, из которой всего несколько лет я прожил среди кранки, но именно эти годы я и считаю своей настоящей жизнью. Мне не так еще много лет, и я, надеюсь, смогу прожить достаточно долго, чтобы увидеть завершение тех деяний, начало которых я узрел в доме моего господина и друга.

Повстречался я с ним поздней весной 2347 года от Сошествия. Тот год я хорошо запомнил — меня выгнали из Инерского университета с богословского факультета

за непотребное поведение. Этого и следовало было ожидать. Я не слишком-то хотел учиться на богослова, да и было мне всего девятнадцать лет. Учился я, впрочем, неплохо, благодаря своей великолепной памяти. Все наше учение большей частью заключалось в зубрежке, потому я без труда постигал сию науку. Но когда дело дошло до элоквенции, риторики и логики, вот здесь стало хуже. Наверное, потому, что во мне сидел злой дух противоречия. Меня тянуло на спор даже тогда, когда приходилось отстаивать заведомо неверное утверждение. Это все моя драчливая натура. Как говорили приятели-студенты, я был просто создан для неприятностей. Я искал их везде, и находил даже тогда, когда не искал. Это, однако, терпели, поскольку мой дядя, который после смерти моих родителей от зловонной лихорадки забрал меня к себе, был очень богат, хотя и незнатен. Но терпению есть предел, и когда дочка декана вдруг потеряла невинность, а слухи приписали это мне, на мою бедную голову обрушились все громы и молнии. Хотя доказать никто ничего не мог, а сама девушка упорно отрицала близость со мной, как и я, впрочем, меня выгнали. В Инере мне было больше нечего делать. Домой ехать тоже не хотелось — я знал, что дядюшка, отчаявшись перевоспитать меня, скорее всего насильно женит меня на одной из своих постных дочек и заставит заняться семейным делом, а именно торговлей пряностями. Хуже всего, что меня могли принудить к этому по закону — я был единственным отпрыском мужеска пола в нашей семье, а отец мой был старшим в роду. Я же этого до тошноты не хотел.

Итак, я оказался выброшенным в жизнь, как щенок в реку. По счастью, мой дядюшка был человеком достаточно известным, чтобы один из инерских купцов нанял меня охранять свою персону и свое имущество — не только за счет солидной репутации моего дядюшки, но и из-за моей собственной славы изрядного драчуна. Что же, кормили меня вдоволь, платили неплохо, жил я в доме у самого господина Ганила, так что все было как нельзя лучше. Одно только было плохо — у него тоже были хорошенькие дочки и пылкая женушка. Короче, меня выгнали и отсюда. И вот, с несколькими серебряными монетами в кармане, я покинул славный вольный город Инер и пошел на север, в королевский город Тан. Он и в те времена был славным городом с двумя большими ярмарками — зимней и летней. Я мог бы отправиться с купеческим караваном, но мне было нечем платить, а в охрану наняться было непросто, особенно после того, как меня с позором выставил Ганил. И решил я идти пешком в королевский город Тан, богатый и многолюдный, где, говорят, найти работу нетрудно, а жизнь дешева. Меня не беспокоило то, что дорога шла по местам, где частенько пошаливали разбойники. Им достаточно купеческих караванов, а нищий студент — не добыча для них. У меня был только я сам, да мой верный длинный кинжал. Оружие доброе, но недорогое. Кроме того, был я зол на жизнь и не позавидовал бы тому, кто захотел бы напасть на меня, а драться я умел. Временами я подумывал — а не податься ли мне самому в разбойное братство? Может, так бы и случилось, если бы на десятый или одиннадцатый день моего пути судьба не свела меня с Эмрэгом-кранки.

В тот день у меня вышли все деньги. Я еще мог оплатить свой скромный ужин на постоялом дворе, но спать пришлось бы под открытым небом. Я решил, что раз до Тана остался всего один переход, то можно и потерпеть. Лучше приберечь последние медяки на первое время в городе. Я решил прошагать в тот день как можно больше. Когда начало заметно смеркаться, я уже был довольно далеко от постоялого двора. Дорогу стало затягивать прозрачным туманом от ближней реки. Место было сухое, сосновое, да и дождей в ту весну было мало, так что можно было заночевать в каком-нибудь овражке, не опасаясь ни сырости, ни комаров. Я было стал подыскивать место для ночлега, когда сзади послышался топот копыт. Я быстро шмыгнул в придорожные кусты, упал наземь и притаился. Почти сразу же откуда-то спереди послышался тихий свист. Мне оставалось только надеяться, что меня не заметили. Я лежал тихо-тихо и наблюдал за тем, что происходило на дороге. Сначала из-за поворота вылетел всадник не то на вороном, не то на караковом коне — в сумерках масть было не разобрать. Меня удивило то, что у него на голове была странная шапочка — или маленький шлем? — с высокими крыльями. Я такого раньше никогда не видел. Потом спереди на дорогу высыпали человек десять, всадник попытался повернуть коня, но его уже окружили, стащили вниз. Конь умчался, хотя его и пытались поймать. Какое-то время на земле возилась куча мала. Затем один из людей приказал оставить упавшего. Толкнул неподвижное тело ногой, наклонился, обшарил мертвеца, выругался, не отыскав, видимо, чего-то нужного ему. Затем велел забрать у убитого все ценное и раздеть до исподнего.

— Пусть спишут на Анайге, — услышал я. Я уже знал, что это известный в здешних краях предводитель разбойничьей шайки. Вот тут мне стало страшно. Разбойники могут оставить свидетеля в живых. Эти — нет. Но, видимо, их предводитель торопился, да и лесовики из них были никудышные, раз меня проследили. Они ушли и не стали разыскивать меня. Я еще некоторое время полежал в кустах, затем потихоньку

выбрался на дорогу, сам не знаю чего ради. Мне было одновременно страшно и любопытно. Склонившись над трупом, я вдруг увидел, что человек-то еще жив. Он дышал — еле заметно, но дышал. Наверное, было глупо вмешиваться в это дело, но я не раздумывая оттащил его с дороги и, пока день еще не угас окончательно, занялся его ранами. Я не хотел разводить огонь, раз тут такие дела творятся. У него, похоже, было сломано ребро и были две глубокие раны на боку и груди, если, конечно, не считать синяков по всему телу. Тут я пожалел, что учился не на медицинском факультете. Однако и без того было видно, что он на ладан дышит. Я перевязал его, пустив в дело его собственную рубаху и положил на толстый слой мягкой хвои. Все, что я мог сделать. Похоже было, что он умрет. Оставалось только дождаться утра. Жаль было, что все мои умения ограничивались перевязкой ран. Я нарубил лапника, чтобы укрыть его от ночного холода и устроился рядом на земле. И каково же мне было, когда я, уже засыпая, услышал, как мой полупокойник слабым, но ясным голосом сказал мне:

— Благодарю вас, юноша. Я ваш должник.

Я, похоже, подпрыгнул от неожиданности. Припомнились все чудеса святого Инеки. Было уже не так темно — поднималась Экелин. Я наклонился к его лицу и онемел от ужаса — у него были белые в свете луны глаза с черной чечевицей зрачка. Кранки. Не знаю, как я умудрился не обмочить штаны — встретить кранки, да еще лунной ночью!

Он, словно уловив мои мысли, тихо рассмеялся.

— Вы уже жалеете, что спасли мне жизнь? Не бойтесь меня. Я ранен. Кроме того, вы должны знать о Ненарушимой клятве. Я клянусь вам Имна-Шолль, что не причиню вам никакого зла, даже если бы я и был тем чудовищем, за которое вы меня принимаете.

Эта тирада окончательно лишила его сил, и он прикрыл глаза. Я немного успокоился. О Клятве я знал. Кранки я никогда прежде не видел, хотя, естественно, слышал о них многое. Говорили, что в Шанните их даже больше, чем людей, но в этом городе я не бывал. А вот жутких историй про них наслушался достаточно. И мне казалось странным и даже чудовищно нелепым то, что им даны государем равные с людьми права, и что государь даже вроде бы выдает свою дочь за одного из их этелов.

(На полях приписано той же рукой: Так я думал тогда, поскольку не знал толком истинного положения вещей. В частности, того, что равные с ильветтар права получили только двое этелов, присягнувших государю Араэну, да будет с ним благость Осеняющего!)

— Прошу вас, — снова заговорил он. — Прошу вас, не уходите. Я должен выжить. Я не могу сейчас умереть.

Он словно заклинал сам себя. Я не знаю, почему я остался. Может, из-за любопытства, а, может, так хотела судьба. Но я остался. Он еще немного полежал, затем опять заговорил:

— Они придут сюда утром, чтобы якобы обнаружить мой труп. Если не отыщут, заподозрят, что я жив и начнут шарить вокруг. Я не могу идти, и вы не сможете далеко унести меня. Я прошу вас — вернитесь к постоялому двору, отыщите Дорана и расскажите ему… Если он не поверит, что это я вас послал, скажите, что я помню свои слова в день Луэт. Так и скажите…

Он опять закрыл глаза. Не знаю, почему я выполнил его просьбу.

Может, потому, что слишком многое сделал, чтобы он выжил, просто жалко было бросать дело, не доведя его до конца. Или почуял перемену в своей судьбе? Сейчас сказать трудно. А тогда я просто не думал об этом."

Когда мне сравнялось двенадцать лет, мой отец привез меня в дом господина Эршау этела и сказал — это твой господин и ты будешь служить ему и его наследнику, как служил я. Он подтолкнул меня вперед, и я встал как полагается на колени и положил руки в ладони этела Эршау. Этел Эршау взял мои руки и сказал — это твой дом. Потом отец вместе с господином обнялись как старые друзья и пошли куда-то наверх. Отец не обернулся посмотреть на меня — я уже принадлежал другому. Я был его старшим сыном. Кроме меня в семье было еще семеро детей, причем пятеро — дочери. Отец мой был небогатым нобилем, и пропитание зарабатывал мечом. Долгое время он был сотником у этела Эршау и даже имел счастье спасти ему жизнь во время Битвы-на-Пожарище. Этел с тех пор покровительствовал нам.

Я родился и вырос в Дзайалане, исконном крае кранки. Мы же зовем эту землю Саллан. А в наших краях, в Эмрайане, жило довольно много ильветтар. В Саллане народу мало, кранки, похоже, вымирают, и этел Эршау был рад поселить на своих землях ильветтар. Так мы и жили бок о бок — кранки и люди. Я не боялся кранки, а в детстве со многими их мальчишками водил дружбу. Правда по какому-то негласному обычаю ни я к ним домой, ни они ко мне не приходили. Кранки редко роднились с людьми, хотя это не осуждалось ни ими, ни нами, по крайней мере в Саллане. Хотя в наших землях правил этел, над ним все равно стоял наш король, поскольку Эршау этел Эмрайн принес ему вассальную клятву еще после Битвы-на-Пожарище.

Итак, я стал одним из мальчиков в доме этела Эршау. Ничего особенного о своей службе я сказать не могу. Я был как и все — и люди, и кранки. Когда через пару месяцев после моего появления в доме Эршау приехала от матери госпожа Дзитэ с сыном, меня позвали принести присягу и ему. Молодому господину Эмрэгу было шесть лет, но он принял мою клятву со всей серьезностью взрослого, хотя это было несколько смешно. Госпожа Дзитэ, которую мы называли по-нашему Ситтэн, просила меня охранять своих мужа и сына и служить им и в дни радости, и в дни беды. Я поклялся ей и, как водится, сказал, что буду также верно служить и своей госпоже. На этом с церемониалом было покончено.